все сказки мира

Сказка: История Льва Алоиса

Сказка: История Льва АлоисаИстория льва Алоиса была следующая. Матушка родила его на свет и тут же скончалась. Своими слабыми лапами, мягкими, точно пуховки для пудры, старался он разбудить ее,- измученный жаждой, он погибал от палящего полуденного зноя.

— Как выпивает солнце утреннюю росу, так выпьет оно и его жизнь!- вдохновенно восклицали павлины на развалинах древнего храма, с пророческим видом потряхивая радужно-сизым оперением.

Так и случилось бы, если бы не проходили мимо овечьи отары самого эмира.

 

Колесо Фортуны повернулось.

— Пастухов у нас нет, тьфу-тьфу, не сглазить бы! Пастухи вечно во все суются. Отчего ж не подобрать этого львенка?- рассудили овцы.- Кстати, и вдова Бовис обрадуется, ведь она обожает воспитывать. С тех пор как ее старшенький отбыл в Афганистан после женитьбы на дочери верховного княжеского Барана, ей по временам бывает так одиноко…

И госпожа Бовис радушно приняла львиного детеныша и стала выхаживать его, холить да лелеять вместе с Агнессой, своей родной доченькой.

Против был только господин Смушка Цетерум, сириец родом, кривоногий курчавый брюнет. Склонив голову набок, он молвил певучим голосом:

— Бе-бе, все это к беде-е!

Но он всегда умничал, и потому никто не придал его словам должного значения.

Львенок подрастал не по дням, а по часам, и скоро его крестили и нарекли Алоисом.

 

Госпожа Бовис на крестинах не раз смахивала слезу, а служка Баранья Башка записал в книге «Алоис» ji поставил три крестика вместо фамилии. А чтобы всякий сразу смекнул, что дитя-то незаконнорожденное, сделал эту запись на отдельном листе.

 

Детские годы Алоиса текли подобно светлому ручейку. Он был хорошим мальчиком и не мог вызвать нареканий, разве что за какие-нибудь тайные шалости. А уж до чего умилительно было смотреть, как пасется малыш вместе с ягнятками и по-детски беспомощно, однако со здоровым аппетитом старается разжевать жесткие пучки тысячелистника, которые застревают у него между длинных клыков.

 

Каждый день они с сестричкой, малюткой Агнессой, и ее подружками ходили гулять в бамбуковую рощу, и то-то было там веселья да разных игр да утех!

— Алоис,- всякий раз просили девочки,- покажи нам когти, ну, пожалуйста, Алоис!- А стоило ему выпустить когти, девчушки хихикали, краснея, шушукались и возмущались Фи, как неприлично!- Но потом все равно опять просили показать.

 

Глубокая сердечная склонность рано зародилась у Алоиса к маленькой тонкорунной Схоластике, любимой дочурке господина Смушки.

Часами сиживал он подле нее, а она плела ему веночки из незабудок. Если они оставались наедине, он читал ей такие прекрасные стихи:

Хочешь ты пасти барашка? Дам тебе ручного я: Щиплет травку белый бяшка И играет у ручья..

И она проливала сладкие слезы умиления.

А потом они играли среди сочной луговой зелени и резвились до упаду.

 

Когда он, разгоряченный ребяческими забавами, приходил вечером домой, госпожа Бовис, задумчиво поглядывая на его гриву, только и говорила: «Молодо — зелено!» И еще: «Ах, сыночек, что-то ты нынче опять разлохматился!» Матушка Бовис была сама доброта…

Алоис достиг отроческого возраста, и главной радостью его сделалось ученье. Первый ученик, в школе он всегда отличался образцовым прилежанием и примерным добронравием, а по пению и ритмическим танцам неизменно получал высший балл.

— Правда ведь, маменька,- говорил он каждый раз, принеся домой похвальный отзыв господина учителя.- Правда ведь, когда я вырасту, я смогу стать директором театра?

И всякий раз госпожа Бовис украдкой утирала слезу. Милый мальчик, невдомек ему, что эту должность может занимать лишь самый настоящий баран. Она вздыхала, гладила его по головке, приветливо помаргивая глазами, и с нежностью глядела, как бежит он на лужок делать уроки,- нескладный такой, с тоненькой шейкой и кривоватыми слабыми ножками, какие бывают у подростков.

«Осень наступила…» И тогда было сказано: «Детки, будьте осторожнее, не ходите далеко, особенно в сумерках, когда солнышко садится. В недобрые края пришли мы — кровавый убийца, свирепый персидский лев творит здесь разбой».

 

И все более диким становился Пенджаб, все мрачнее, все суровее природа.

Скалистые отроги гор близ Кабула вонзаются в зелень долин, бамбуковые заросли встают дыбом от страха, а над болотами лениво витают белоглазые демоны лихорадки, при каждом вздохе исторгая тучи ядовитой мошкары.

 

Овечье стадо в молчании и страхе шло ущельем. За каждой скалой — смертельная опасность.

И вдруг воздух содрогнулся от жуткого глухого рева — вне себя от ужаса овцы бросились бежать.

Огромная тень метнулась из-за ближней скалы — прямо на господина Смушку, который шел последним.

Могучий старый лев!

 

Господин Смушка, без всякого сомнения, погиб бы, но в этот миг произошло нечто совершенно непредвиденное. В веночке из маргариток, с букетиком георгинов за ухом, мимо галопом промчался Алоис, заливисто блея: «Бе-е, бе-е!»

Словно молния ударила тут в землю — старый лев застыл на месте и в безмерном изумлении уставился вслед беглецу.

Долго не мог он издать ни звука, а когда наконец свирепо зарычал, Алоис был уже далеко и в ответ снова проблеял: «Бе-е, бе-е!»

Битый час простоял старик, погруженный в глубокое раздумье: все, что когда-либо доводилось ему слышать или читать о разнообразных обманах чувств, перебирал он в своей памяти.

 

Но тщетно!

Холодная ночь спускается в Пенджабе на землю во мгновение ока. Зябко поеживаясь, старик застегнулся на все пуговицы и побрел в свое логовище.

Но сон бежал от него, и когда в облаках зеленым огнем разгорелся гигантский кошачий глаз полной луны, лев встал и пустился вдогонку за стадом.

Лишь на рассвете нашел он Алоиса: тот, по-прежнему с цветочками в гриве, сладко спал под кустиком.

Лев положил ему лапу на грудь, и Алоис вскочил с испуганным «бе-е».

 

— Сударь!! Оставьте же наконец это ваше «бе-бе»! С ума вы сошли? Да что ж это делается, господи боже, ведь вы лев!

— Прошу прощенья, мне очень жаль, но вы заблуж даетесь,- несмело отвечал Алоис.- Я барашек

Старого льва так и затрясло от ярости

 

— Вы что, потешаться надо мной вздумали?! Всяких там бяшек — на здоровье, можете морочить, сколько вам угодно…

Алоис прижал лапу к сердцу и, устремив на льва яс ный, открытый взор, сказал с подкупающей искренностью

— Слово чести, я баран! Тут старик ужаснулся, как низко пал его соплеменник

и велел Алоису рассказать о себе.

 

— Все это,- резюмировал он, выслушав историю Алоиса,- весьма загадочно и совершенно непонятно, но то, что вы лев, а никакая не овечка — это точно. Если вы черт возьми, мне не верите, то извольте сравнить ваше и мое отражения вот здесь, в пруду. И давно уже пора вам научиться рычать подобающим образом, смотрите, вот так: р-р-р-р-р!- Он так зарычал, что вода в пруду подернулась рябью и стала похожа на наждачную бумагу.- Ну-ка попробуем! Смелей, это совсем не трудно

— Р-р…- робко начал Алоис, но сразу же поперхнул ся и закашлялся.

Старый лев нетерпеливо поглядел на небо

 

— Ну вот что, учитесь, упражняйтесь теперь самостоя тельно, а мне пора домой.

Он посмотрел на часы:

— Ах, черт! Уже полпятого! Ну, мое почтение! Лев помахал лапой и поспешно скрылся из виду.

Алоис стоял как громом пораженный. Значит, вот оно что! Ведь совсем недавно он окончил гимназию, где ему, можно сказать, как дважды два доказали, что он баран, а теперь!.. Именно теперь, когда он избрал поприще служения Мельпомене! А как же… как же Схоластика? Он даже заплакал: «О, Схоластика!»

Ведь они уже обо всем условились — как он придет к ее папеньке и маменьке и прочее…

 

И матушка Бовис говорила ему на днях: «Смотри, сынок, будь пообходительней со старым Смушкой, ведь у него денег куры не клюют. Такого тестя тебе и надобно, при твоем-то богатырском аппетите!»

 

События недавнего прошлого проносились перед духовным взором Алоиса. Вот однажды на прогулке он рассыпался в комплиментах перед господином Смушкой, превознося его цветущий вид и богатство:

— Как я слыхал, вы, ваша милость, являетесь владельцем замечательного предприятия по сбыту бараньих голяшек, и оно, как говорят, положило основу вашему состоянию?

— Ну, торговал я этим товаром,- ответил Смушка довольно неохотно и подозрительно покосился на Алоиса.

«Наверное, я глупость тогда сморозил,- подумал Алоис,- но ведь все же говорят…»

 

Какой-то шум отвлек его от воспоминаний. Значит, всему, всему теперь конец! Уткнув голову в лапы, Алоис заплакал, и плакал он долго и горько.

День и ночь миновали, и вот наконец ему удалось побороть себя.

Осунувшийся от бессонницы, с глубокими тенями под глазами, предстал он перед овечьим стадом, величественно развернул плечи и издал грозный рык:

— Р-р-р-р-р-р-р-р!

Ответом был гомерический смех.

 

— Пардон, я хотел сказать,- от смущения Алоис начал заикаться,- я только хотел сказать, что я… понимаете ли, я… я — лев!

Миг изумления, гробовая тишина… И тут же вновь поднялся невообразимый шум и гам, посыпались насмешки, издевательства, выкрики, тонувшие в громком хохоте.

Лишь когда вышел из стада господин Симулянс, пастор, и сурово приказал Алоису следовать за ним, галдеж утих.

Должно быть, между ними произошло обстоятельное, серьезное объяснение, ибо, когда они вернулись из зарослей бамбука, глаза проповедника сверкали огнем ревност ного благочестия.

 

— Помни же, сын мой! Ме-е-е!- Таковы были его за ключительные слова.- Потаенно расставлены по земле сети лукавого, м-ме! Денно и нощно искушает он нас, за манивает к колючкам, ибо, м-ме, пребываем мы во плоти нашей! Зри, сыне! М-ме! Всем нам должно, м-ме, неустан но печься об искоренении в нас всяческой львятины и сми ренно следовать Новому завету, м-ме, и да будут услыша ны молитвы наши ныне, присно и во веки веков, м-ме! А то что привиделось тебе вчерашним утром на берегу пруда, забудь, ибо то было наваждение бесовское. Анафе-ме-ма! И последнее, сын мой. Женитьба — дело благое, сим исце лишься от темных порывов плоти твоей, что радуют не чистого. Так поспеши же, м-ме, соединиться с девицей Схо ластикой Мерлушкой Цетерум, и да будет потомство ваше многочисленно, как песок морской.- Он возвел очи го ре.- Сие поможет тебе нести бремя плоти и…- Тут речь его перешла в песнопение:

У-ме-ей страда-а-ть И не-е роп-та-ать!

 

С этим он удалился.

В глазах у Алоиса стояли слезы.

Три дня он не говорил ни слова, только без устали очищал нутро свое от скверны. Однажды ночью ему приснилась львица, которая сказала, что она — дух его покойной матушки, и с негодованием трижды плюнула ему под ноги; наутро он с гордо поднятой головой явился к пастору и провозгласил, ликуя, что сатанинское наваждение окон чательно покинуло его и что ныне он раз и навсегда от рекается от любых мыслей и готов слепо повиноваться во всем своему пастырю.

 

Ну а господин Симулянс, пустив в ход все свое красноречие, замолвил словечко за Алоиса перед родителями девицы Схоластики и попросил их благословения сему браку.

Сначала Смушка Цетерум и слышать о свадьбе не хотел, брыкался, бодался и блеял: «Да он никто! Да он нищий!» Но в конце концов, супруга сумела подобрать ключик к его сердцу.

 

— Смушка,- сказала она,- послушай, Смушка, ну чем он тебе не угодил? Чего тебе еще? Ты глянь, ведь он же блондин!

И назавтра сыграли свадьбу. Бе-е!

Article Global Facebook Twitter Myspace Friendfeed Technorati del.icio.us Digg Google StumbleUpon Eli Pets