все сказки мира

Сказка: солдат и царица

Сказка: солдат и царицаЖила-была в старину сердитая царица. Всё ей было не по нраву: и то не так, и это не по ней. Вот гуляет однажды царица по саду, а солдат возле будки на часах стоит. Увидел солдат царицу — никогда её не видел. \»Ишь ты!\» — подумал — и ухмыльнулся. Не знал солдат — внове стоял при дворце, — что пред царицей ни ухмыльнуться нельзя, ни нахмуриться, ни умильным быть: всё одно царица нравом кипела.

 

Глянула царица на солдата:
— Ты чего ухмыляешься?
А простой солдат чего скажет царице? Ничего он сказать не мог и невзначай или так, спроста, что ль, опять ухмыльнулся. Тут царица сперва и слова сказать не могла от злости. Потом кликнула кого надо.
— Давай, — приказывает, — этому солдату по двадцать палок каждый день с утра!

С тех пор с утра, как встанет, получает солдат двадцать палок. Били-били солдата, целый год били. Как проснется, так двадцать палок, хоть в будни, хоть
в праздники. Измучился, исхудал солдат, бить его не во что стало. А царица и забыла про него: пусть бьют до смерти; она теперь на других серчает.

Что тут делать солдату? Не миновать ему смерти от палок, забьют его. Солдат у того, у другого спрашивает, выбирает, кто поумней считается. А умные ему в один ответ:
— Терпи, — говорят, — чего с царицей сделаешь, она сердитая.

Солдат выслушал умных, а сам подумал: \»Эх, не вам терпеть, а мне!\» — и пошёл к дураку. При войске у них дурак жил, его солдаты с кухни кормили и выношенную одежду давали ему донашивать. Солдат сказал дураку, как ему живётся, а дурак и сам уж знал.
— Э, да не поможешь ты мне! — сказал солдат. — Ведь ты дурак!

А дурак:
— Как так не помогу! А не помогу, так и зла не сделаю, ты при своём останешься. Дай мне копейку!
Дал ему солдат копейку. Повёл дурак солдата на край города. Шли они, шли, далеко ушли, кругом их бедные домишки стоят, дворцов давно нету.
\»Эх, — думает солдат, — далече мы зашли, пропала моя копейка!\»

 

Пришли они в бедный домишко. Жил там сапожник с женой. У сапожника была жена, сходственная с царицей, их и отличить нельзя, которая царица, которая сапожница.
За показ жены сапожник брал по копейке с человека — с купца там, с мастерового, с приказчика, а солдатам и калекам показывал даром, — а деньги пропивал.
Заплатил дурак копейку сапожнику, а солдат, конечно, даром прошёл. Вошли они в комнату и видят — на кровати женщина лежит и спит. Солдат дрогнул и во фрунт стал: вылитая была перед ним царица.

Дурак и говорит:
— Вот была бы она царицей, она бы тебя палкой не била.
Солдат согласен с дураком:
— Не била бы! Жалко, что она сапожница: из неё бы царица хорошая вышла!
Дурак засмеялся.
— А выйдет, — говорит, — из неё царица! Солдат обнадёжился:
— А как выйдет-то?

Дурак захохотал в ответ, а солдат увёл его прочь, а то сапожница проснётся. Идут они обратно. Дурак спрашивает у солдата:
— Ты где ночью на карауле стоишь?
— Нынче во дворце, в покоях, буду стоять.
:— Вот чего, — дурак ему, — я тебе ночью сапожницу приволоку!
— Это к чему же? А сапожник услышит?
— Нету, — дурак отвечает. — Сапожник ничего не услышит. Он днём наработается, потом вина напьётся и спит крепко, на нем кривые гвозди выпрямляй — он не чует.
— А к чему мне сапожница?

— Эк ты какой! А говорят — я дурак! Царица-то заснет, ты мне и давай её сонную, а я тебе на руки — сонную сапожницу. Царицу я унесу к сапожнику, а ты сапожницу в царские покои отнеси, покуда она не проснулась.

Солдат подумал.
— А не страховито ли будет? При царице и моргнуть нельзя, а ты её к сапожнику унесешь! А вдруг проснётся, дознается — да она нам голову прочь!
А дурак думает иное:
— Царица целый день злится, с утра до вечера умается, а ночью спит-храпит, пузыри изо рта пускает. До своего времени она не проснётся. А если и дознается, так я в дураках хожу — какой с меня спрос!

Солдат согласился:
— Ишь ты, обдумал как! А сам дурак! Так ладно будет, пожалуй. Тащи уж по темноте сапожницу во дворец.

{PAGEBREAK}
За ночь дурак так и сделал: сапожницу в царские покои принёс, а царицу отнёс к сапожнику, — они и не проснулись. Как наступило утро, проснулся первым сапожник и толкнул жену в бок. Ему и воды испить захотелось, и курить надо, и голова у него болит: пусть жена ему воды подаст, трубку найдет и в утешенье что-нибудь скажет.

Царица проснулась, открыла глаза, не поняла ничего и опять заснула.
Сапожник её опять в бок: ты что, дескать, иль не слышишь?
— Подымайся, баба! — сапожник говорит. — Пора!
Царица опять открыла глаза.
— Чего пора? — спрашивает. — Ты кто такой?

А сапожник ей:
— А ты кто такая? Царица как закричит:
— Ах ты, негодный! Ах ты, окаянный! Да ведь я царица!
Сапожник как соскочит с кровати:
— Ах, так ты царица!
Схватил сапожничий ремень, шпандырь, и давай царицу пороть-охаживать.
— Ах, так ты царица! Так тебе и надо, царица! Ишь ты, лодырь, ишь ты, негодница! Только спать здорова! Я тебе дам — царица! Я тебе дам — как мужу своему не угождать!
Царица как крикнет:
— Эй, кто там! Забить этого негодяя насмерть!

А никто не идёт — нету никого. Царица и думает: \»Что такое? Видно, я померла и в ад попала— так это, верно, чёрт!\» Подумала так и опять заснула: может, опять-де проснусь во дворце, в своём царстве, и ничего этого не будет; это мне снится.

А нет, чёрт-сапожник ремень положил да опять кулаком её в бок:
— Баба, чего не встаёшь?
— Отвяжись от меня, я царица!
— Как так — ты опять царица? — говорит сапожник — и сызнова царицу хлоп да хлоп! Недобрый был человек. — Подымайся, тебе говорят! Картошку вари, самовар ставь, комнату убирай, портки мне заштопай! Ишь ты, притворщица!

Оробела царица — опять её этот чёрт бить да хлопать будет. А больно ей — ведь ей больнее всех: до того она боли-то и не знала. Поднялась она, приоделась в платье сапожницы и стала работать по дому. Однако за что ни возьмётся, ничего у неё не выходит, из рук всё валится; оно так и быть должно: царица-то серчать да царствовать привыкла, только всего.

Сапожник видит — дело у неё не идёт, и опять — хлоп да хлоп её. Царица уж молчит и не говорит, что она царица, а сама работать старается.
Вот сготовила она кое-как обед, а его и есть нельзя: не доварено, пересолено, нечисто. Съел сапожник одну ложку щей и говорит:
— Ты и правда, должно, царица: ничего делать не умеешь. Таких щей и псы не едят.

И снова за своё: хлоп её — за плохие, значит, щи. Царица совсем оробела. Сидит она перед сапожником и трясётся от страха.
После обеда сапожник лёг в кровать:
— Возьми гребень, жена, расчеши мне голову, а я дремать буду.

Стала царица голову сапожнику чесать: что ж делать-то, ослушаться-то, нельзя.
А на другой день велел ей сапожник бельё стирать. Стирает бельё царица; сроду она не стирала, все белые руки свои истёрла, исстирала, а бельё не выбелила.
Так и жила царица у сапожника, жила да мучилась; три дня жила.

А сапожница, как проснулась в царицыной постели, огляделась кругом, видит — приятно везде. На кровати перины, везде дорожки ковровые, зеркала светятся, горница вся прибрана, и цветами пахнет.
\»Аль я в раю? — подумала сапожница. — Век того не видала, что вижу!\»

Тут вошли в спальную горницу четыре горничные девушки. Вошли они, а подойти к царице боятся.
— Вам чего надо? — спрашивает их сапожница. Девушки ей отвечают:
— Здравствуй, матушка-царица! А мы тебя одевать, убирать пришли!

Сапожница им:
— А я сама оденусь. Иль я калека! А девушки стоят, не уходят. Сапожница глядит на них:
— Чего ж вы стоите? Неужели дела у вас нету, бездельницы?

А девушки глядят на табуретку у кровати, а на табуретке палка лежит и плётка.
— А бить-то нас будешь когда, матушка? — спросили девушки. — Теперь или после?
— Да за что ж вас бить? Вам больно будет!
— А за то, матушка царица, что вам серчать надо! Тут и сапожница рассерчала:
— Дуры вы, что ли? Идите прочь да делом займитесь!

Девушки ушли. А сапожница поднялась, оделась, пошла на кухню и там чаю с бубликами напилась. На кухне повара и кухарки обращаются к сапожнице со страхом и почтением, сахару подают сколько хочешь — каждый думает, что она царица. И сапожница стала думать, что она царица.
\»Чего это! — думает. — Царица я, что ль? Знать, и правда царица. Ну что ж, и царицей теперь побуду, сапожницей-то успею. Пусть мужик мой по мне поскучает! Царицей-то оно и легче быть!\»

Вот живёт она царицей и день, и два. С утра до вечера позади царицы вельможа ходит, все её приказы и желанья пишет и исполняет. Царица уж привыкла к тому вельможе: кто ни обратится к ней с просьбой или с чем, она только укажет:
— Скажи заднему, он исполнит! — и далее идёт.

{PAGEBREAK}
Идёт она и семечки грызёт, а семечки для неё вельможа в горсти держит и руку на отлёт вытянул. В тот час наш солдат у деревянной будки стоял. Видит он — идёт, гуляет сапожница-царица. А солдата по-прежнему палками бьют, и нынче били с утра.

Глянул солдат на сапожнину-царицу, хотел суровое выражение на лице сделать — и ухмыльнулся. Сапожница-царица и обращается к нему:
— Ты чему ухмыляешься? Мне, что ль, обрадовался?

Солдат ей в ответ:
— Тебе, матушка!
— А чего радуешься? Я тебе добра не сделала. Чего ты хочешь?
— А того хочу, матушка, пусть меня палками не бьют. Второй год с утра спозаранку колотят, мясо с костей стерли.
— За что же тебя?
— За ухмылку, матушка.
— Ну скажи заднему, пусть тебя не бьют.
— Нет уж, матушка, — солдат сапожнице-царице говорит, — заднему я говорить не буду: ты передняя, ты сама упомни и прикажи.

Царица остановилась около солдата:
— Ишь ты, какой въедливый! Ладно уж, я сама прикажу и бумагу напишу — не будут тебя бить!
— И других прочих, матушка, пусть не бьют!
— Аль многих тут бьют?
— Да почитай что почти всех, матушка, колотят. Истерлись люди при дворе, а из терпенья не выходят.
— Дураки они, что ль? —спрашивает сапож-ница-царица.
— Не могу знать, матушка!

В тот же день сапожница-царица дала повеление, чтоб никого в её царстве не били и не смели даже касаться палкой человека. А солдатам велела дать по двадцать пять рублей каждому, а сверх того по три дня гулянья и по полведра пива. На третий день своего царствования сапожница соскучилась по сапожнику.

\»Пойду, — думает, — погляжу издали, как он там. Небось горюет по мне\». Собралась царица и пошла из дворца к домишку сапожника, а за ней вельможа идёт.
Вот идёт она, царица, видит свой бедный домишко.

А из ворот того домишки как раз её сапожник выходит, и не один, как следовало бы, а с другою дородною женщиной, что не хуже са-
мой сапожницы, и на лице у сапожника горя нету.

Тут как вскрикнет сапожница-царица:
— Ах ты, бессовестный, ах ты, такой-сякой! — да хвать сапожника по затылку, с того и картуз соскочил.

А сапожник никак не опомнится: глядит он и на ту женщину, и на эту, обе они на вид одинаковые, а которая жена — не разберет.
Только когда сапожница-царица по спине его ещё разок хлопнула, сапожник понял, которая его жена.

Взяла сапожница мужа за руку и повела домой, а про царство своё забыла. А царица скрипнула зубами на вельможу и тоже домой пошла, во дворец.
Как явилась она во дворец и узнала, что бить теперь, драть, пороть и лупить никого нельзя — отмена вышла — и будто она сама так повелела, закипело злобой сердце царицы.

Позвала она кого ни на есть, чтоб ударить кого было. Явилась кухарка, подняла царица на неё руку, да видит вдруг — рука-то её, царицына,
исстирана, работой истерта, и опустила она свою руку, никого не ударила.

Вспомнила она, как жила у сапожника: как бы опять ей в жены к нему не попасть, и оставила царица волю сапожницы как есть. И солдат с дураком довольны остались. А только царице веры нету и не будет.

Article Global Facebook Twitter Myspace Friendfeed Technorati del.icio.us Digg Google StumbleUpon Eli Pets