все сказки мира

Сказка: Потапыч задумывается

Сказка: Потапыч задумываетсяПотапыч, хозяин Гореловской рощи, спал у себя в берлоге и видел третий сон, когда в дверь, хоть и негромко, но требовательно постучали. Медведь заворочался:

— Кого это еще там несет нелегкая. Если ты хозяин рощи, то тебе и ночью покоя нет.

Заскрипела кровать под грузным медвежьим телом, заскрипел осипший со сна голос:
— Кто это стучит там? Сон мой рушит? Завтра приходите.
— Завтра поздно будет, Потапыч, сегодня впусти.

Медведь узнал голос черепахи Кири-Бум и поднялся. Кому-нибудь другому он мог бы и не открыть в такой поздний час, а Кири-Бум — нельзя. Придумает сказку, на смех поднимет, опозорит. А позориться Поталыч не хотел, потому что знал: его имени не один день жить, хозяина рощи не забывают.
В берлогу войти Кири-Бум отказалась.
— Душно у тебя. На завалинке посидим.

— Можно и на завалинке, — согласился Потапыч, а на язык так и просились слова: «Кто же перед зарей на завалинке сидит? Спать надо». Но подумал Потапыч: «Имени моему не один день жить, и я все снесу: и что с постели поднимают ни свет ни заря, и что зябнуть перед рассветом приходится, все вытерплю, но уберегу в чистоте его».
Сказал, поеживаясь:
— Слушаю тебя, Кири-Бум. Вижу: не просто так ты ко мне среди ночи пожаловала. Говори.
— А что ж тут говорить, сам видеть должен — умру я скоро.
— Аль заболела?

— Здорова пока, но годы поджали. Ровесницы мои давно в землю сошли. И я скоро лягу.
— Все мы не бессмертны. Вот я, хозяин рощи, а тоже умру когда-нибудь. Отстучит мое сердце и — конец.
— Ты вроде успокаиваешь меня, Потапыч. Не надо. Не за утехой шла я к тебе в эдакую даль. Не о себе думаю. Умереть я не боюсь. Я свое отжила. Но умру я, и умрут вместе со мной мои сказки.

«Туда им и дорога», — подумал Потапыч. Сказок черепахи он не любил: колючие они. И не про тебя вроде, а оглядываться заставляют: не смотрит ли на тебя кто с усмешкой.
— И чего ж ты хочешь? — спросил медведь.
— Мои сказки нужны роще, — сказала Кири-Бум — Вот и пришла я к тебе с просьбой: прикажи выбить их на березе. Ведь пока будет стоять береза, будут жить и мои сказки, а состарится — можно будет на молодое дерево переписать. И пока шумит Гореловская роща, будут жить и мои сказки.

Еще утром сегодня смотрел Потапыч на всех, с кем встречался в роще, и думал: «Умрете вы, и забудут вас, а меня будут помнить и после смерти — хозяина рощи не забывают».
И гордился Потапыч, что он не такой, как все. А услышал, что собирается черепаха записать свои сказки, и за сердце схватился:
«Э-эх, запишет черепаха сказки, и я уже ничем не буду отличаться от других: ведь их тоже помнить будут. Мне, чтобы в забытых не оказаться, нужно было стать хозяином рощи, а какому-нибудь Шакалу, чтобы прославиться, нужно всего лишь попасть в сказку черепахи Кири-Бум! Так не пойдет».

{PAGEBREAK}
Потапыч вскочил и заходил по полянке.
— А почему ты думаешь, что твои сказки нужно записать?
— Потому что они добру учат.
— Не все. Ты иногда и чепуху рассказывала.
— Отберем лучшие. Почему, например, не записать мою сказку о Матрене?
— Так она же померла уже.
— А сказка о ней осталась. Помнишь ее? Нет? Ну так я могу напомнить, рассказать.
— Расскажи, послушаю, — сказал Потапыч, а про себя решил: «Буду хаять. Охаю покрепче две-три, увидит черепаха — плохие у нее сказки и, чтобы не позорить себя, откажется записывать их».

А черепаха уселась поудобнее на завалинке и, покачиваясь и поглядывая на помигивающие за ветвями деревьев звезды, певуче повела рассказ свой:
«Ничему не хотел учиться у медведицы Авдотьи медвежонок Ивашка. Бранит его, бывало, медведица:
— Лодырь ты, бездельник.
А Ивашка сердится:
— И как это ты все видишь? Это, наверное, потому, что я у тебя один.

И тут заболела медведица Авдотья и пригорюнилась — куда Ивашку девать. А соседка ее, медведица Матрена, и говорит:
— Давай его ко мне. У меня своих медвежат двое, а где двое, там третий не помешает.
Обрадовался Ивашка — среди Матрениных ребят его незаметно будет. Не делай ничего — и слова никто не скажет.
Переспали ночь. Собралась медведица завтраком медвежат кормить. Смотрит — ее Мишук и Машута заправили кровати, а Ивашка и не подумал. Как была она у него неприбрана с ночи, так и осталась.

Задумалась медведица: как быть ей. Как сказать Ивашке об этом? Пожурить? Еще обидится Ивашка. Скажет — если мать заболела, то уж и ругают меня.
И тогда кликнула медведица сына своего и ну его виноватить:
— Ты что же это, Мишка, как постель плохо убрал? Погляди, куда у тебя подушка углом смотрит?
— К окошку, — сжался медвежонок.
— А куда нужно, чтобы она глядела?
— К двери.
— Так что же, выходит, я тебя зря учила? Да я вот тебя сейчас ослушника за вихор. Убирай все сызнова.

Раза три пропотел Мишук, пока его мать бранила. Мишука перестала, Машуту начала:
— А у тебя, Машка, что это одеяло морщится? Разве я тебя так учила постель убирать? И не отвертывайся, в глаза гляди, бесстыдница.
Уж она ее, уж она ее!
«У, — думает Ивашка, — у Мишука с Машутой все-таки заправлены койки, и то она их вон как куделит, а что же будет, когда до меня очередь дойдет?..»
Подбежал к своей кровати, заправил ее скорее, одеяло разгладил, чтобы ни одной морщинки не было. Подушку углом к двери поставил, сделал все, как надо.
Похвалила его медведица:
— Вот у кого учитесь постель убирать.

Стали за стол садиться. Смотрит медведица — ее Мишук и Машута умылись, а Ивашка и не подумал даже. Он у себя дома никогда не умывался.
— Все равно, — говорит, — к завтрему опять испачкаюсь, грязный буду. Зачем же тогда сегодня умываться?
И в гостях неумойкой за стол полез.
И задумалась медведица: как быть? Пристыдить Ивашку? Еще обидится. Скажет: если мать заболела, то уж и стыдят меня.
И напустилась тогда Матрена на сына своего:
— Что же это ты, Мишка, умылся как? Щеки потер, а под носом кто мыть будет? Разве я тебя так умываться учила?

— Нет, — сжался медвежонок.
— А что же ты позоришь меня перед гостем?
Уж она его, уж она его!
Раза три пропотел Мишук, пока его мать бранила. Побежал поскорее к умывальнику. А медведица дочь свою отчитывать принялась:
— А ты, Машка? Ты что же это — шею вымыла, а уши забыла? Я тебя разве так умываться учила?
Уж она ее, уж она ее!

«У, — думает Ивашка, — Мишук и Машута все-таки умылись, и то она их вон как бранит, а что же будет, когда она увидит, что я совсем неумытый за столом сижу…»
Вскочил скорее — и к умывальнику. Морду вымыл, уши, шею чисто-начисто продрал.
Похвалила его медведица:
— Учитесь у Ивашки, как умываться надо.

{PAGEBREAK}
Так и повелось с той поры: увидит медведица у Ивашки непорядок какой, своих медвежат винить начинает, а Ивашка догадается и, пока до него очередь дойдет, приведет себя в порядок. Похваливает его Матрена. Ивашка тоже доволен.
— Хорошо, — говорит, — что я ей чужой: не сразу она меня замечает. Пока своих отбранит, меня уж и бранить не за что. Вот как…
Закончила черепаха рассказывать и спрашивает у Потапыча:
— Ну, а теперь скажи: разве недостойна Матрена, чтобы сказка о ней записана была.

И опять Потапыч виски зажал: как хитро спросила Кири-Бум. Скажи он: недостойна — расскажет об этом черепаха кому-нибудь и поползет по роще: Потапыч запретил записывать сказку о Матрене, а сказка хорошая. И все — конец доброму имени. Нет, в таком деле осторожнее надо быть.
Скрыл Потапыч тревогу свою, сказал:
— О Матрене записать можно. Она была доброй медведицей.
— У меня и о других медведях сказки есть. Можно рассказать, как медведь Лаврентий строил себе новую берлогу, а сын Афоня помогал ему, но помогал так хитро, что Лаврентию самому приходилось все делать. Я рассказывала об этом у сосны. Хочешь, еще расскажу.

Слушал Потапыч черепаху, ходил вдоль берлоги, тер виски ладонями, прикидывал в уме, как отговорить Кири-Бум, чтобы не записывала она свои сказки: вдруг обидит кого, ссора может выйти, а разбирать ему — Потапычу. А что, если ошибется он при этом и потеряет доброе имя?
«Эх, — думал Потапыч, глядя на черепаху. — И головенка-то с заячий кулак, а что придумала, даже моей большой голове больно».
— Ну, понравилась тебе моя сказка о Зайце?
Это спросила черепаха. Потапыч покашлял в кулак, сказал:
— Ничего, но колючая больно. Такую лучше не записывать. Обидеться может Михайло.
— Так это не о нем сказка.

— Я понимаю, но он обязательно обидится: задела.
— Можно другую рассказать…
Сидела черепаха Кири-Бум на завалинке, глядела на помигивающие сквозь ветви деревьев звезды, называла свои сказки о зайцах, а Потапыч ходил вдоль берлоги и поглаживал лапой грудь: саднило сердце, беду чуяло.
Не первый год Потапыч был хозяином рощи и знал: скажи он слово — и останутся незаписанными сказки черепахи. Но скажи он это слово, и поползет по роще:
— Потапыч запретил записывать сказки черепахи Кири-Бум, потому что правды боится.

И конец его доброму имени, а Потапычу хочется, чтобы осталось оно в памяти у всех незапятнанным. Потому и решил Потапыч: «Пусть записывает. Препятствовать ей не буду, но сказки ее процежу, самые безобидные оставлю, чтобы никто на меня не косился потом».
Решил так Потапыч, и сразу ему легко стало. И даже похвалил про себя черепаху: молодец Кири-Бум, что придумала записать свои сказки. Пока будут читать их, и его, Потапыча, добрым словом вспоминать будут. Кто, отобрал эти сказки? Потапыч. А кто разрешил записать их? Опять же он — Потапыч. И будут говорить все в роще:
— Добрым хозяином был Потапыч.

И сказал медведь черепахе:
— Убедила ты меня. Я согласен: надо записать твои сказки, пусть живут.
С блекнущего неба одна за другой скатывались звезды. Тьма редела. В рощу широко и властно входил рассвет. Потапыч поглядел на черепаху и сказал заботливо:
— Сквозит здесь. Идем в берлогу ко мне, а то еще продует тебя, расчихаешься.

Website Pin Facebook Twitter Myspace Friendfeed Technorati del.icio.us Digg Google StumbleUpon Premium Responsive