все сказки мира

Сказка: несла Сорока новость

Сказка: несла Сорока новостьИздавна все звали в Гореловской роще Сороку болтушкой. И вовсе не потому, что она раньше всех новости всякие узнает и передает всем. А потому, что узнает она иной раз на рубль, а приврет на десять. И поди разберись потом, где ложь, а где правда. Потому и звали Сороку болтушкой, а с лета прошлого еще и замарашкой звать стали. И случай-то вроде пустяковый вышел, а дал Сороке новое имя. Не зря, видно, говорят, что не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

Прилетела Сорока к речке напиться, а по речке нефть синими кругами плавает. Испачкалась в ней Сорока. Попробовала отмыться, еще больше испачкалась. Сама на себя не похожа стала.
— Как же, — говорит, — я теперь в рощу заявлюсь? Меня же засмеют все.
Но домой лететь надо, не будешь же у речки без дела сидеть. Прилетает Сорока в рощу, а ее не узнает никто. Говорят друг другу:
— Смотрите, как она похожа на нашу Сороку: и глаза такие же, как у нашей Сороки, блудливые, и хвост длинный, а платье не ее. Что за птица такая?
Спрашивают у Сороки:
— Ты — наша Сорока?

А она головой качает — дескать, что вы! И даже крыло в сторону отставила — дескать, как вы даже могли подумать так! А сама — ни звука. Скажешь слово, узнают по голосу и начнут смеяться: «Ты уж и попить аккуратно не смогла, выпачкалась».
Молчит Сорока, немоту на себя напустила. И вскрикнул тут Кобчик:
— Да какая же это Сорока! Это же Птица Заморская. Смотрите, она даже языка нашего не знает.
И подлетел к Сороке.
— Ты из-за моря, да?

И закивала Сорока головой — дескать, конечно, из-за моря, откуда же еще мне быть. И сразу оказалась в почете. В Гореловской роще любят гостей встречать. Еды всякой нанесли, угощают Сороку:
— Отведай, что едим мы. У вас за морем, наверное, не едят такое. У вас там все заморское.
Кивает Сорока черным клювом — дескать, конечно, у нас за морем все заморское. А сама вот ест, вот ест. Глядят все на нее и улыбаются: видать, по вкусу пришлась Птице Заморской еда наша.
Шепчут друг другу:
— Не из гордых, не гнушается нами.
И Сороке:
— Кушай, кушай. У нас еще есть.

Наелась Сорока досыта и забыла об осторожности. Подняла крыло. И загомонили все:
— Тише. Птица Заморская говорить хочет. Пусть не поймем ее, так хоть послушаем, как говорят за морем.
И сказала Сорока:
— А что я сейчас видела у речки…
Всего только это сказала, и все сразу узнали ее.
— Ну, конечно, — говорят, — это наша Сорока. Она всегда так: поест — и за сплетню. Язык-то у нее долгий во рту не умещается.
А Мишук, сын медведицы Матрены, добавил при этом:
— И вовсе она не Птица Заморская. Она просто замарашка.

{PAGEBREAK}
С той поры и появилось у Сороки новое имя. В роще, не любили ее: в глазах она у всех навязла. И только Лиса всегда охотно выслушивает все, что говорит Сорока, и прикидывает в уме: нельзя ли из какой-нибудь ее новости извлечь выгоду. К Лисе и летает Сорока всегда раньше всех. К ней она к первой прилетела и в это утро.
Хоть солнце уже было высоко, Лиса только что проснулась. Непричесанная, неумытая, ходила по избе из угла в угол, искала, чего бы поесть. Но так как запасов она никогда не делала, то поесть было нечего. Как раз в эти грустные минуты и появилась у нее под окошком Сорока. Закричала, зажмуривая глаза:
— Ой, что сейчас будет, что будет.
— Что будет? — кинулась к ней Лиса.

— Там, у березы, черепаха Кири-Бум готовится рассказывать свои сказки.
— Но она же позавчера рассказывала их.
— О, это совсем не то. Позавчера она просто так рассказывала, а сегодня она будет рассказывать, а дятел Ду-Дук записывать, а Потапыч будет сидеть и глядеть: так ли все делается.
— Ну?!
— Да, у березы уже собираются. Беги и ты скорее.

— Я мигом, — сказала Лиса и выскочила наружу. Помчалась со всех ног к березе: может, там у кого чем-нибудь подразжиться удастся.
А Сорока дальше понесла свою новость. Увидела — медведь Михайло у берлоги сидит, опустилась на траву, отогнула хвост в сторону, затараторила:
— Березу у Ванина колодца знаешь, Михайло Иваныч?
— Ну?
— Черепаху Кири-Бум знаешь, Михайло Иваныч?
— Ну?
— Так вот, возле этой березы черепаха Кири-Бум сейчас будет сказки рассказывать, а Ду-Дук записывать их.

— А мне-то что? — повел медведь Михайло лохматыми бровями. — Пусть пишут. Зачем ты мне это говоришь?
— Как зачем? Запишут вот о тебе на березу что-нибудь, будешь тогда знать, — сказала Сорока и улетела.
А медведь Михайло сидел, грудь почесывал, басил:
— В моей жизни нет ничего такого, чего бы записывать нельзя было. Я свою жизнь честно прожил.
И вдруг отвисла у него нижняя челюсть и в глазах темно стало. Вспомнил медведь молодость свою, а вместе с ней и детство свое вспомнил. Говорила ему в детстве мать:
— В лесу жить — с лесом дружить.

На всю жизнь запомнил медведь Михайло эту материнскую мудрость. И еще говорила она ему:
— Без друзей и товарищей в лесу не прожить. Кто тебе при случае поможет?
И эту мудрость матери запомнил медведь Михайло на всю жизнь. И сказал самому себе:
— Верно, друзья для того и нужны, чтобы помощь оказывать. И чем больше друзья для меня сделают, тем меньше мне самому делать достанется.
Но все время, чтобы только тебе да тебе помогали, так ведь и в лесу тоже нельзя. Поэтому медведь Михайло, если звали его берлогу помочь поставить или еще что сделать, никогда не отказывался. Говорил:
— Обязательно приду.

А про себя думал: «И не неволит вроде никто, а идти надо». Правда, идти не торопился.
Говорил:
— Зачем спешить? Чем позже приду, тем меньше мне дела достанется.
И всегда старался придти к вечеру, когда уже все сделано. Возьмет веник, подметет вокруг, скажет:
— Вот и все теперь. Живи.
Скажет так, будто это он товарищу берлогу поставил. Ставили ее все, целый день потели. Ставили сообща, а Михайло мел один, на виду у всех. И говорили все потом:
— Чисто отмел как.

Доволен Михайло: заметили.
А случалось и так: придет Михайло, а уж все сделано и даже отметено от берлоги, вроде и остается ему лишь повернуться и уйти домой, но Михайло и тут не терялся. Распахнет окошко, скажет
— Пусть дух нежилой уйдет… Ух, как свежим ветерком потянуло. Вот теперь хорошо. Живи, дыши, радуйся.
И опять говорил так, будто это он товарищу берлогу поставил. Другие целый день трудились. Не обращали внимания, кто что делает. А вот как Михайло окошко распахнул, все видели. И говорили при этом:
— Смотрите-ка, а ведь и в самом деле совсем другой воздух в берлоге стал, как он окошко открыл.

Слушал Михайло, что о нем говорят, думал: «В лесу только так и жить надо. Делай всегда пусть даже пустяковое, но видное дело, и будет о тебе идти всегда добрая слава».
Так он и жил: прикидывал да выгадывал, как бы не переработать, как бы кому чего лишнего не сделать. Берег себя, не утруждал. Но поняли вскоре медведи — хитрит Михайло. Решили и ему хитростью отплатить.

Собрался он однажды берлогу новую ставить. Обошел всех, позвал:
— Приходите.
И все пообещали:
— Придем. Ты же к нам ходишь.
На другое утро Михайло пораньше проснулся: скоро товарищи начнут собираться, надо их работой наделить. Сам на пеньке сидел, ни за что не брался. Зачем? Чем больше другие сделают, тем меньше ему достанется.

{PAGEBREAK}
До обеда прождал, никто не идет. И до вечера никто не показался. Да и на следующий день никого не видно было. И пришлось медведю Михайле самому деревья для берлоги валить. И когда уже была поставлена берлога, повалили из чащи товарищи. Бегают, суетятся. Кто веничком полы метет, кто окошки распахивает, а медведь Спиридон на крышу забрался, поглядеть, не попало ли чего в трубу, а то начнет топить Михайло печь и пойдет дым в берлогу.
Все осмотрели, оглядели, сказали:
— Порядок. Живи теперь и радуйся. Важная берлога вышла.
Поклонился Михайло всем, сказал:
— Спасибо.

Хотел было добавить: «За науку спасибо», — но раздумал: и так всем понятно, за что он благодарит их. Не обижался на них и на черепаху не обижался, когда она сочинила об этом сказку.
— Что было, то было, чего скрывать, — говорил он, когда смеялись все у сосны с кривым сучком. И добавлял, улыбаясь: — В молодости это было. Теперь, когда зовут меня помочь, я не ищу себе видного дела, за всякое берусь. Один раз осрамился, хватит. Дважды об один пень не спотыкаюсь.
Вот что вспомнил медведь Михайло. Вспомнил и поднялся. Взял посох — стареньким стал за последние годы, без посоха не ходит никуда — и пошагал к березе.
— Я пойду. Я буду слушать. Я буду возражать. И если запишут эту черепашью сказку обо мне, березу разнесу в щепки. Было дело, ошибся я в молодости, перестрадал за это, но позорить меня перед внуками и правнуками не позволю. И на Потапыча не погляжу.

 

Медведь Михайло к Ванину колодцу шагал, а на Маньяшином кургане прыгал заяц и жаловался Сороке:
— Эх, такое дело затевается, и я на нем быть не могу: с волком видеться нельзя мне. Встречает он меня как-то и говорит:
— Давай дружить с тобой.
— А как? — спрашиваю я у него.
— А так, — говорит волк, — сегодня я к тебе в гости приду, ты меня угощать будешь, а завтра…
И замялся тут волк. А я и спрашиваю у него:
— Ну а завтра?

— А завтра, — говорит, — ты меня к себе позовешь, угостишь чем-нибудь.
И зачесал я тут за ухом:
— Это что ж, — говорю, — и сегодня ты у меня и завтра, а когда же я твоим гостем буду?
А волк мне и говорит:
— Разве мало тебе того, что я у тебя каждый день в гостях бывать буду?
И зачесал я опять за ухом. Говорю ему:
— Я так сразу решить не могу. Мне подумать надо… С той поры год уж прошел, а я все думаю: дружить мне с волком или нет. Вдруг спросит он меня, что решил я, а я и ответить не знаю что.

— Так он тебя, поди, забыл давно, — сказала Сорока, — а ты боишься. Мало ли зайцев у нас по роще скачет.
— Меня забыть нельзя, — сказал заяц. — Я особенный: у меня усы рыжие… Эх, так на сказках побыть хочется. Вдруг черепаха что из нашей заячьей жизни говорить будет, а я и не услышу. А про нас, зайцев, ух, какие жгучие сказки можно рассказывать. Ну вот эту хотя бы почему не рассказать?
Заяц подбоченился, облизал красным языком раздвоенную губку и начал было бодрым голосом: «ЗА ЧТО ЗАЯЦ ПРОЩЕНИЕ ПРОСИЛ», — да завозилась Сорока. Она любила рассказывать, но не любила слушать и потому остановила зайца:
— Да, это интересная сказка.
— Но ты же не знаешь ее.

-Я все знаю. О вас, зайцах, действительно много всего рассказать можно. И может, расскажет черепаха, и я послушаю, но только там, у березы. А сейчас мне некогда.
И Сорока полетела дальше. Она летела и кричала:
— Бегите к березе. Там черепаха Кири-Бум сказки рассказывает, а Ду-Дук записывает их.

Видела: волнует всех эта новость, И потому выкрикивала ее изо всей мочи, даже эхо по роще катилось: «Бегите к березе…». И думала Сорока о себе с гордостью: «Хоть вы и зовете меня болтушкой, а все-таки раньше меня новости в нашей роще никто не узнает. Вот вы еще не знаете, что предложил волк зайцу, а я знаю и буду рассказывать вам об этом по великому секрету».

Website Pin Facebook Twitter Myspace Friendfeed Technorati del.icio.us Digg Google StumbleUpon Premium Responsive