все сказки мира

Сказка: последняя сказка

Сказка: последняя сказкаДопоздна засиделись в эту ночь черепаха с Ивашкой. Уснули уже перед утром. И спали до тех пор, пока не забарабанила в окошко Машута и не разбудила их:

— Спите? А у березы все давно собрались, ждут вас.
— А батюшки, — замахала Кири-Бум кулачками. — Берите меня, несите скорее.

Нес ее всю дорогу один Ивашка. Протянула, было, лапы Машута, да Ивашка отстранил ее:
— Кири-Бум моя гостья, мне и нести ее.
Ждали черепаху с нетерпением, и каждый думал при этом о своем. Медведь Михайло горбился на поваленной липе, хмуро глядел прямо перед собой и хмуро думал:
«Неужели она в последней сказке обо мне расскажет? Да я тогда и березу разнесу в щепки».
А у бобра Яшки совсем иная в голове мысль была: «Вот бы рассказала Кири-Бум обо мне еще одну сказку, да я бы тогда с ней до конца моей жизни по два раза на день здоровался».

Были в голове думы и у Потапыча. Каждое утро, приходя к березе, Потапыч усаживался на своем пне и весь день сидел на нем, прямой и суровый. Смеялся редко. Сдвинет брови к переносице и сидит, думает:
«Глядите на меня, запоминайте, чтобы передавать потом из уст в уста, от поколения к поколению, как сидел я у березы, когда записывал на ней сказки черепахи Кири-Бум дятел Ду-Дук».

Все время только и думал о том, как бы ему сесть повиднее. А чем больше рассказывала черепаха и чем меньше места оставалось на березе, тем все чаще иные мысли у него в голове появляться начали: что неплохо бы и о нем, о Потапыче, сказку на березе выбить, еще хорошей сказкой его прославить. Но неудобно было сказать:
— Расскажи обо мне, Кири-Бум.

Томился, ждал: может, сама догадается. Значительно в кулак покашливал. Кхыкал. И все напрасно: о других рассказывала Кири-Бум свои сказки. И когда объявила она вчера: «Завтра запишем мою самую любимую сказку», — дрогнуло у Потапыча сердце: уж эта сказка наверняка о нем будет. Был уверен он, что любимая сказка у черепахи только о нем, о Потапыче, может быть. Все-таки он, как никак — хозяин рощи, его любить надо.

Глядел Потапыч на черепаху нежно, благодарен был ей в душе, что сказку о нем она к концу приберегла. Сколько о нем теперь разговору в роще будет. А черепаха уселась поудобнее, обвела всех маленькими глазками, сказала:
— Пиши, Ду-Дук: «И МЕДВЕДЬ СПИРИДОН УЧИЛСЯ».
«Не обо мне?!» — удивился Потапыч, но тут же успокоился: он, Потапыч, и без сказки знаменит. Он — хозяин рощи, его имени все равно в веках греметь. Пусть увековечат Спиридона.
Потапыч принял важный вид: надо же, чтобы все запомнили, как сидел он у березы, когда выбивал на ней дятел последнюю сказку, приготовился слушать. Зато медведь Сидор поднял лапу. Все эти дни он ждал, не вспомнит ли черепаха еще что сказочного из его жизни. Потому и поднял лапу, вдруг да в последнюю минуту вспомнит и вместо Спиридона его сказкой порадует:

— Зачем же о Спиридоне? Его с нами нет. Говори о тех, кто есть.

— Тебя тоже не было с нами, да я рассказывала о тебе, — сказала Кири-Бум.
И медведь Сидор качнул головой: верно, без него записали сказку о нем. И опустил лапу:
— Ладно, давай о Спиридоне.
И черепаха начала рассказывать. Ду-Дук едва успевал записывать за ней. На землю сыпалась пахучая березовая стружка.
Рассказывала черепаха:
«Жили по соседству два медведя — медведь Спиридон и медведь Лаврентий. У медведя Спиридона всегда для всех двери открыты. Всех он привечает, всех угощает:
— У меня, — говорит, — есть, значит, у всех есть. Последнее отдам. А если у меня нет, то уж не судите: и рад бы последнее отдать, да отдавать нечего — у самого нет.
Как говорил, так и делал. Добудет что, половину сам съест, а половину знакомым раздаст. На следующий день опять добывать идет. Смеется, бывало, над ним медведь Лаврентий.

{PAGEBREAK}
— Неэкономный ты какой, Спиридон. Не роздал бы вчера своего барана, он бы тебе сегодня как пригодился: не надо было бы никуда ходить. Лежал бы себе в берлоге, как я вон.
Да, медведь Лаврентий, тот совсем иначе жил. Никогда никого не привечал, никогда ничем не делился. Скуповат был.
— Все, что есть у меня, — говорил он, — это мое.

— Сегодня мне не надо, а завтра пригодится. Не одним днем живем. Смекать надо.
И в другом рознились медведи. Медведь Спиридон тот ух какой уважительный был. Позовет его кто помочь, никогда не откажет. И работает всегда на совесть А медведь Лаврентий, тот нет, тот зря силу свою не расходовал.
— Я лучше, — говорит, — в берлоге полежу или в речке покупаюсь. Моя сила мне самому сгодится.
Надо прямо сказать: легко жил медведь Лаврентий, ничем не отягощал себя. Медведь Спиридон даже позавидовал ему однажды. Пришел и попросил:
— Научи меня жить по-твоему. Я сметливый, быстро все схватываю. Устал я, знаешь, немного от доброты своей.
Похлопал его медведь Лаврентий по плечу.

— То-то, говорил я тебе: не солнце, всех добротой своей не обогреешь. Да оно и солнце-то не для всех одинаково: под ним сидишь — тепло тебе, в тень зашел — холодно. Одумался, значит? Ну идем. Поживешь со мной, научишься.
Сходили они на деревню, принесли по барану. Одного съели, а одного на завтрашний день оставили.
— Завтра уж не ходить, понял? — сказал медведь Лаврентий, ложась в траву. — С запасцем, брат, жить надо.
— Неопытный я был, — прилег возле него медведь Спиридон, — не понимал. Теперь вижу: лучше так, как ты живешь. Точно, приберегать надо.
Той порой по тропинке волк Рыжий Загривок шел, печальный-припечальный. Окликнул его медведь Спиридон:
— Ты что идешь не идешь — голову повесил?

— На деревню ходил, не добыл ничего. Чем детей сейчас кормить буду, ума не приложу. А у меня ведь их пятеро.
Посочувствовал ему медведь Лаврентий:
— Да, плохо это, когда есть нечего.
— Чего уж хуже, — сказал волк и тоненько повыл: — У-у-у!

Жалко медведю Спиридону стало его. Никогда он не видел, как волки плачут. Расчувствовался, говорит:
— Давай, Лаврентий, выручим его. Он, волк-то, в нужде, ему помочь надо. У нас есть, у него нет, давай поделимся.
Покряхтел медведь Лаврентий. Не хотелось ему припрятанного барана отдавать волку, но ведь не скажешь теперь, что у тебя нет его, когда сосед выдал. Вынес из берлоги барана, кинул волку.
— Бери, корми ребят своих.

И загорелись у волка глаза радостью. Приободрился он, завыл дрожащим голосом.
— Вот спасибо, выручили. Дети, пятеро ведь их у меня.
Весь день ходил потом медведь Лаврентий по берлоге и все говорил:
— Ты помнишь, Спиридон, какие глаза у него были. Никогда я таких счастливых глаз не видел.
И ночью все поталкивал его в бок, будил.

— Спишь, Спиридон? А я никак уснуть не могу. Все о волке думаю. Какие глаза у него были! Вот так и стоят они передо мной со слезами.
— Спи ты, — отмахивался медведь Спиридон, — завтра на деревню чуть свет идти, отдохнуть надо.
Затихал медведь Лаврентий, а немного погодя опять начинал возиться и толкать медведя Спиридона под бок:
— Вот обрадовался серый, а! Не думал, что мы поможем ему.
Утром сходили они на охоту, добыли кое-что, позавтракали.

— А теперь ложись и отдыхай, — сказал медведь Лаврентий медведю Слиридону. — Я всегда так делаю после завтрака, чтобы жир завязался. Когда есть жир в тебе, не такой долгой тебе зима кажется, и никакие холода тебе не страшны.
Прилег медведь Спиридон с ним рядом. Лежит, былку покусывает. Смотрит: барсук Филька из домика своего показался. Худой, облезлый. Еле идет. Сделает шаг, постоит, отдышится и еще шаг делает.

{PAGEBREAK}
— Куда это ты, Филька, собрался, — окликнул его медведь Спиридон.
— К речке схожу, — отвечает барсук, — может, хоть лягушку поймаю. Болею вот, совсем ослаб.
— Куда же ты пойдешь такой? Еще утонешь.
— А что же мне делать? Есть ведь надо что-то. Я уж и так три дня не ел ничего. Нездоровится мне.
И положил медведь Спиридон лапу на плечо медведю Лаврентию.
— Давай, Лаврентий, поможем больному, из беды его вызволим.

— Чем же мы поможем ему? У нас у самих ничего нет.
— Добыть надо. Мы с тобой здоровые и лежим, а он больной и идет. А куда идти ему? Он стоит еле.
Не хотелось медведю Лаврентию подниматься с лужайки, но и отказать стыдно было, поднялся. Спустились они с медведем Спиридоном к речке, наловили раков. Полдня по брюхо в воде лазали. Наловили все-таки.
Принесли барсуку:
— Ешь, Филька, да поправляйся.

А тот и не верит даже. Думал — шутят медведи, когда сказали, что за раками ему пошли. А они и впрямь принесли целое лукошко. И постель ему перестелили, чтобы лежалось Фильке удобнее. Заплакал Филька.
— Эх, — говорит, ведь я сегодня погибать шел. Спасли вы меня, спасибо.
И в эту ночь опять долго не мог уснуть медведь Лаврентий, все ворочался, толкал медведя Спиридона под бок:
— Ты помнишь, Спиридон, как плакал Филька? Помнишь, какие у него по щекам слезы текли? Круглые, с горошину. Я таких слез и не видел никогда.
— Спи ты, — отмахивался от него медведь Спиридон и прикрывался подушкой.

Так и повелось у них: сперва медведь Спиридон уговаривал медведя Лаврентия поделиться едой с кем-нибудь, а уж потом и сам медведь Лаврентий чуть что и предлагает бывало:
— Поделимся, Спиридон? Мы с тобой еще добудем.
И помогать приохотился. Совсем мало лежать стал. Поговаривал:
— Хоть я и не солнышко, хоть и не согрею всех добротой своей, но кое-кого согреть все-таки могу.

И однажды сказал медведю Спиридону:
— Иди, Спиридон, домой. Пока я собирался учить тебя своей жизни, твоей выучился. И иной мне теперь не надо».

Website Pin Facebook Twitter Myspace Friendfeed Technorati del.icio.us Digg Google StumbleUpon Premium Responsive