все сказки мира

Сказка: история года

Сказка: история года Дело было в конце января, бушевала страшная метель; снежные вихри носились по улицам и переулкам, снег залеплял окна домов, целыми комьями валился с крыш, а ветер так и подгонял прохожих. Они бежали, летели стремглав, пока не падали друг другу в объятия и не останавливались на минуту, крепко держась один за другого. Экипажи и лошади были точно напудрены; лакеи стояли на запятках спиною к экипажам и к ветру, а пешеходы старались укрыться от ветра под защитой карет, двигавшихся по глубокому снегу шагом. Когда же, наконец, метель утихла и на тротуарах прочистили узенькие дорожки, прохожие беспрестанно сталкивались и останавливались друг перед другом в выжидательных позах: никому не хотелось первому шагнуть в снежный сугроб, уступая другому дорогу. Но вот, словно по безмолвному соглашению, каждый, рискуя провалиться, опускал одну ногу в снег.

 

К вечеру буря совсем стихла; небо стало таким ясным, чистым, точно его вымели, и казалось даже как-то выше и прозрачнее; а звездочки, словно вычищенные заново, сияли и искрились голубоватыми огоньками. Мороз трещал, и к утру верхний слой снега настолько окреп, что воробьи прыгали по нему, не проваливаясь. Они перескакивали с сугроба на сугроб, прыгали по прочищенным тропинкам, но ни тут, ни там не попадалось ничего съедобного. Воробьи очень озябли.

 

— Пип! — говорили они между собою. — И это Новый год? Да он хуже старого! Не стоило и менять! Нет, мы недовольны, — и на это есть причина!

 

— А люди-то как шумели и бегали, встречая Новый год! — сказал маленький иззябший воробышек. — И стреляли, и глиняные горшки о двери разбивали, — себя не помнили от радости оттого, что старый год уходит. Я было тоже обрадовался, думал, что вот теперь наступит тепло. Не тут-то было! Морозит пуще прежнего! Люди, видно, сбились с толку и перепутали времена года.

 

— И впрямь! — подхватил третий, старый воробей с седым хохолком. — У них ведь имеется такая штука собственного их изобретения — календарь, как они зовут ее; и вот они воображают, что все на свете должно идти по этому календарю. Как бы не так! Когда придет весна, тогда и наступит Новый год, так уж раз навсегда заведено в природе, и я этого придерживаюсь!

 

— А когда же придет весна? — спросили другие воробьи.

 

— Она придет, когда прилетит аист. Но все это очень неопределенно — и здесь, в городе, никто ничего не знает толком; пожалуй, в деревне об этом скорее узнаешь. Полетим-ка туда дожидаться весны. Туда она все-таки скорее придет!

 

— Все это прекрасно, — прочирикала воробьиха, которая давно вертелась тут, но ничего дельного не сказала. — Одно вот только: здесь, в городе, я привыкла к удобствам, а найду ли я их в деревне, не знаю! Тут есть одна человечья семья, ей пришла разумная мысль — прикрепить к стене три-четыре пустых цветочных горшка. Верхним краем горшок плотно прилегает к стене, а дно обращено наружу, и в нем есть маленькое отверстие, через которое я свободно влетаю и вылетаю. Там-то мы с мужем и устроили себе гнездо; оттуда повылетели и все наши птенчики. Конечно, люди устроили это для своего удовольствия, чтобы любоваться нами, иначе бы они не стали этого делать. Они бросают нам хлебные крошки тоже для забавы, — ну, а нам-то все-таки корм! Таким образом, мы здесь до некоторой степени обеспечены, и я думаю, что мы с мужем останемся здесь. Хотя нам здесь и не все нравится, мы все-таки останемся.

 

— А мы полетим в деревню — поглядеть, не идет ли весна! — сказали другие и улетели.

 

В деревне стояла настоящая зима и было, пожалуй, еще холоднее, чем в городе. Резкий ветер носился над заснеженными полями. Крестьянин в больших рукавицах ехал на санях и хлопал себя руками по плечам, чтобы выколотить из них мороз; кнут лежал у него на коленях, исхудалые лошади трусили рысцой, пар так и валил от них. Снег скрипел под полозьями, а воробьи прыгали по санным колеям и зябли.

 

— Пип! Когда же придет весна? Зима тянется уж слишком долго!

 

— Слишком долго! — послышалось с высокого холма, занесенного снегом, и эхом прокатилось по полям. Может статься, это было только эхо, а может быть, и голос диковинного старика, сидевшего на холме на куче снега. Старик, одетый в белый крестьянский тулуп, был бел как лунь, с белыми волосами и бородою. На бледном лице его горели большие ясные глаза.

 

— Что это за старик? — спросили воробьи.

 

— Я знаю его, — сказал старый ворон, сидевший на плетне; признавая, что «все мы — мелкие пташки перед творцом», он снизошел до того, что разъяснил воробьям их недоумение: — Я знаю, кто он! Это зима, прошлогодний старик. Он вовсе не умер, как говорит календарь, и назначен регентом до появления молодого принца весны. Да, зима еще правит у нас царством! У! Что, продрогли небось, малыши?

 

— Ну, не говорил ли я, — сказал самый маленький воробышек, — что календарь — пустая человечья выдумка! Он совсем не приноровлен к природе. Уж предоставили бы они распределять времена года нам, — мы в этом разбираемся потоньше их.

 

Прошла неделя, другая. Лес уже почернел, лед на озере стал походить на застывший свинец, облака-нет, какие там облака! — ледяной туман повис над страной. Большие черные вороны летали стаями, но молча. Все словно заснуло. Но вот по озеру скользнул солнечный луч, и оно заблестело, как расплавленное олово. Снежный покров на полях и на холмах уже потерял свой блеск, а белая фигура старика-зимы сидела еще на прежнем месте, устремив взор к югу. Старик и не замечал, что снежная пелена словно погружалась в землю, что там и сям проглянули островки зеленого дерна, на которых толклись воробьи.

 

— Кви-вит! Кви-вит! Уж не весна ли?

 

— Весна! — прокатилось эхом над полями и лугами, пробежало по темнобурым лесам, где стволы старых деревьев оделись уже свежим зеленым мхом. И вот с юга прилетела первая пара аистов. У каждого на спине сидело по прелестному ребенку: у одного мальчик, у другого девочка. Ступив на землю, дети поцеловали ее и пошли рука об руку, а по следам их расцветали прямо на снегу белые цветы. Дети подошли к старику-зиме и прильнули к его груди. В то же мгновенье все трое, а с ними и вся местность, исчезли в облаке густого, влажного тумана. Немного погодя подул ветер и сразу разогнал туман. Засияло солнце. Зима исчезла, и на троне года сидели прелестные дети весны.

 

— Вот это Новый год! — сказали воробьи. — Теперь, надо полагать, нас вознаградят за все зимние невзгоды.

 

Куда ни оборачивались дети — всюду кусты и деревья покрывались зелеными почками, трава росла все выше и выше, зазеленели хлеба. Девочка разбрасывала вокруг себя цветы, — у нее в переднике их было так много, что, как она ни торопилась разбрасывать, передник тотчас опять наполнялся цветами. В порыве резвости девочка осыпала белоснежными цветами яблони и персиковые деревья, и они стояли словно в снегу, даже не успев еще как следует одеться зеленью.

 

Девочка захлопала в ладоши, захлопал и мальчик, — и вот, откуда ни возьмись, налетели с пеньем и щебетаньем стаи птичек: «Весна пришла!»

 

Любо было смотреть кругом! То из одной, то из другой избушки выползали на порог старые бабушки поразмять на солнце свои косточки и полюбоваться на желтые цветочки, золотившие луг, — точь-в-точь как и в дни далекой юности старушек. Да, мир вновь помолодел; и они говорили: «Что за благодатный денек сегодня!»

 

Но лес все еще оставался буро-зеленым, на деревьях не было листьев, а только почки; зато на лесных полянах уже благоухали молоденькие побеги марены, цвели фиалки, анемоны и баранчики, все былинки налились живительным соком. По земле раскинулся пышный ковер, и на нем сидела молодая пара, держась за руки. Дети весны пели, улыбались и все росли и росли.

 

Теплый дождик падал с неба, но они и не замечали его: дождевые капли смешивались с их радостными слезами. Жених и невеста поцеловались, и в ту же минуту раскрылись почки в лесу. Когда встало солнце — все деревья были зеленые.

 

Рука об руку двинулись жених с невестой, под этот свежий густой навес, где благодаря игре света и теней зелень отливала тысячами различных оттенков. Девственно чистая, нежная листва распространяла живительный аромат, звонко и жизнерадостно журчали ручейки и речки, пробираясь между бархатисто-зеленою осокой и пестрыми камешками. «Так было, есть и будет во веки веков!» — говорила вся природа. Кукушка куковала, заливался жаворонок. Весна была в полном разгаре. Только ивы все еще не снимали со своих цветочков пуховых рукавичек, — таки уж они осторожные, даже скучно!

 

Дни шли за днями, недели за неделями, земля нежилась в тепле. Волны горячего воздуха ходили по полю, и хлеба стали желтеть. Белый лотос севера раскинул по зеркальной глади лесных озер свои широкие зеленые листья, и рыбки прятались в их тени. На солнечной стороне леса, за ветром, возле облитой солнцем стены крестьянского домика, где пышно цвели розы, пригретые солнцем, и росли вишневые деревья, осыпанные сочными черными и спелыми ягодами, сидела прекрасная жена лета, которую мы видели сначала девочкой, а потом невестой. Она смотрела на темные облака, которые, как волны, громоздились друг на друга высокими черно-синими тяжелыми горами; они надвигались с трех сторон и, наконец, нависли над лесом, как застывшее опрокинутое море. В лесу все затихло, словно по мановению волшебного жезла; прилегли ветерки, замолкли птицы, вся природа замерла в торжественном ожидании. А по дороге и по тропинкам неслись сломя голову люди в телегах, верхом и пешком, — все спешили укрыться от грозы. Вдруг блеснула молния, словно солнце, сверкнув, на миг прорвало тучи, ослепляя, зажигая все; затем воцарилась тьма и прокатился раскат грома. Вода хлынула потоками. Стала темно, потом светло; наступила тишина, и опять загрохотало. По молодым коричневым метелкам тростника заходили волны, ветви деревьев скрылись за сеткой дождя; опять стало темно, затем светло, тишина — и снова грохот. Трава и колосья лежали прибитые к земле, — казалось, они никогда не поднимутся. Но вот ливень перешел в крупный и редкий дождь, выглянуло солнце, и на былинках и листьях засверкали, как жемчужины, дождевые капли. Запели птицы, заплескались в воде рыбы, заплясали комары. На камне, что поднимался из соленой морской пены, сидел и грелся на солнце могучий, крепкий, мускулистый мужчина. Это было лето. С волос его стекала вода, и он казался освеженным, помолодевшим после холодного купанья. Помолодела и вся природа, все вокруг цвело так буйно, пышно и прекрасно! Стояло лето, жаркое, чудесное лето!

 

На поле от густо взошедшего клевера струился сладкий, живительный аромат, пчелы жужжали вокруг древнего места собраний; побеги ежевики обвивали жертвенный камень, который ярко блестел на солнце, омытый дождем. К нему подлетела царица пчел со своим роем; они возложили на него воск и мед. Никто не видел этого, кроме лета и его могучей подруги, — для них-то и были приготовлены жертвенные дары природы.

 

Вечернее небо сияло золотом, — никакой церковный купол не мог сравниться с ним; от вечерней и до утренней зари сиял месяц. На дворе стояло лето.

И дни шли за днями, недели за неделями. На полях засверкали блестящие косы, ветви яблонь согнулись под тяжестью красных и желтых плодов, душистый хмель висел крупными кистями. В тени орешника, осыпанного орехами в зеленых гнездышках, отдыхали муж с женою — лето со своею задумчивою подругою.

 

— Что за роскошь! — сказала она. — Что за благодать, куда ни поглядишь! Как хорошо, как уютно на земле! И все-таки, сама не знаю почему, — я жажду… покоя, отдыха… Других слов подобрать не могу. А люди уж снова вспахивают поля. Они всегда хотят получать еще и еще… Вон аисты ходят по бороздам вслед за плугом.. Это они, египетские птицы, принесли нас сюда! Помнишь, как мы прилетели сюда, на север, детьми?.. Мы принесли с собою цветы, солнечный свет и зеленую листву. А теперь… ветер почти всю ее оборвал, деревья побурели, потемнели и стали похожи на деревья юга, только нет на них золотых плодов, какие растут там.

 

— Тебе хочется видеть золотые плоды? — сказало лето. — Любуйся! — Оно махнуло рукою — и леса запестрели красноватыми и золотыми листьями. — Вот они!

 

На кустах шиповника засияли огненно-красные плоды, ветви бузины покрылись крупными тёмно красными ягодами, спелые дикие каштаны сами выпадали из темно зеленых гнезд, а в лесу опять зацвели фиалки.

 

Но царица года становилась все молчаливее и бледнее.

 

— Повеяло холодом! — говорила она. — По ночам встают сырые туманы. Я тоскую по нашей родине.

 

И она смотрела вслед каждому улетавшему на юг аисту и протягивала к нему руки. Потом она заглянула в их опустевшие гнезда; в одном вырос стройный василек, в другом — желтая сурепка, — словно гнезда только для того и были свиты, чтобы служить им оградою. Залетали туда и воробьи.

 

— Пип! А куда же девались хозяева? Скажите пожалуйста, подуло на них ветерком — они и прочь сейчас! Скатертью дорога!

 

Листья на деревьях все желтели, желтели, начался листопад; зашумели осенние ветры — настала поздняя осень. Царица года лежала на земле, усыпанной пожелтевшими листьями, кроткий взор ее был устремлен на сияющие звезды; рядом с нею стоял ее муж. Вдруг поднялся вихрь и закрутил сухие листья столбом. Когда вихрь утих — царицы года уже не было, в холодном воздухе кружилась только бабочка, последняя в этом году.

 

Землю окутали густые туманы, подули холодные ветры, потянулись долгие темные ночи. Голова у царя года была убелена сединою, но сам он этого не знал, — он думал, что кудри

его только запушило снегом. Зеленые поля покрылись тонкою снежною пеленой.

 

И вот церковные колокола возвестили наступление сочельника.

 

— Рождественский звон! — сказал царь года. — Скоро народится новая царственная чета, а я обрету покой, унесусь вслед за нею на сияющую звезду!

В свежем зеленом сосновом лесу, занесенном снегом, появился рождественский ангел и освятил молодые деревца, предназначенные для праздника.

 

— Радость в жилищах людей и в зеленом лесу! — сказал престарелый царь года; за несколько недель он превратился в белого как лунь старика. — Приближается час моего отдыха. Корона и скипетр переходят к юной чете.

 

— И все же власть пока в твоих руках! — сказал ангел.

 

— Власть, но не покой. Укрой снежным покровом молодые ростки. Учись переносить терпеливо, когда приветствуют другого повелителя, хотя ты еще царствуешь! Привыкни, что тебя забудут, хотя ты будешь еще жив! Час твоего освобождения придет, когда настанет весна!

 

— Когда же настанет весна? — спросила зима.

— Когда прилетят аисты!

 

На высоком холме, на куче снега, сидела седовласая, седобородая, обледеневшая зима. Старая, согбенная, но могучая, как сила снежных бурь и полярного льда, сидела она и не сводила глаз с юга, как прошлогодняя зима. Лед трещал, снег скрипел, конькобежцы стрелой проносились по блестящему льду, озер; вороны и вороны чернели на белом снегу; не было ни малейшего ветерка. В этой тишине зима сжала кулаки — и толстый лед сковал все проливы.

 

Из города опять прилетели веробьи и спросили:

 

— Что это за старик там?

 

На плетне опять сидел тот же ворон, или сын его, и отвечал им:

 

— Это зима! Прошлогодний старик. Он не умер еще, как говорит календарь, а состоит регентом до прихода молодого принца весны!

 

— Когда же придет весна? — спросили воробьи. — Может быть, у нас настанут лучшие времена, когда переменится правительство? Старое никуда не годится!

 

А зима задумчиво кивала голому, черному лесу, где у каждого дерева так отчетливо вырисовывались очертания и изгибы веток. Земля, окутанная облаками холодных туманов, погрузилась в зимнюю спячку. Повелитель грезил о днях своей юности и зрелости, и к утру все леса изукрасились сверкающим инеем, — это был летний сон зимы. Взошло солнце, и иней осыпался.

 

— Когда же придет весна? — опять спросили воробьи.

 

— Весна! — раздалось эхо со снежного холма.

 

И вот солнце стало пригревать все теплее и теплее, снег стаял, птички защебетали: «Весна идет!»

 

Высоко-высоко по поднебесью несся первый аист, за ним другой; у каждого на спине сидело по прелестному ребенку. Дети ступили на поля, поцеловали землю, поцеловали и безмолвного старика-зиму; и он, как Моисей с горы, исчез в тумане.

 

История года кончена.

 

— Все это прекрасно и совершенно верно, — заметили воробьи, — но не по календарю, а потому никуда не годится!

Website Pin Facebook Twitter Myspace Friendfeed Technorati del.icio.us Digg Google StumbleUpon Premium Responsive